Больше всего нравилось Китти скакать галопом вокруг Джакко. Не надеясь на свои расстроенные минувшей ночью нервы, я слабо протестовал, предлагал ехать на Обсерваторский холм, Друтов, Бойлегинскую дорогу — все, что угодно, только не Джакко. Китти сердилась и обижалась, я уступил, боясь возобновления ссоры, и мы направились к Чота Симле. Большую часть пути мы проскакали, по обыкновению, галопом, от Конвента по ровному шоссе возле Санджовлийского резервуара. Разгорячённые лошади, казалось, летели, и моё сердце билось все сильнее и сильнее по мере нашего приближения к подъёму. Все утро мысли мои были полны м-с Вессингтон, и каждый шаг по дороге к Джакко вызывал воспоминания о прошлом, о прогулках и разговорах здесь с ней. Все камни говорили об этом, сосны громко пели про это. Полноводные от дождей ручьи хихикали и зубоскалили между собой, осмеивая позорную историю. А ветер не переставая свистел мне в уши о моей несправедливости. В заключение в середине площадки, называемой Дамской, ждал меня ужас. Ни одной рикши не было видно, кроме жёлтой, с четырьмя джампани, одетыми в чёрное с белым, и с золотистой головой женщины в ней. Все совершенно в том же виде, как было восемь месяцев назад и вчера! На одну минуту мне пришло в голову, что Китти должна видеть то, что вижу я, мы так удивительно симпатизировали друг другу. Но первые же её слова разубедили меня:

— Ни одной души кругом! Скачите, Джек, к резервуару, я буду догонять вас!

Её маленькая жилистая арабская лошадёнка летела, как птица, мой Уэлер уже догонял её, и так мы мчались под скалами. Через полминуты мы были уже в пяти шагах от рикши. Я потянул назад Уэлера и откинулся сам. Рикша стояла как раз посреди дороги, и, как только арабская лошадка проскочила сквозь неё, мой конь последовал за нею.

— Джек! Джек, дорогой! Пожалуйста, прости меня! — жалобно прозвучало в моих ушах, и затем, через некоторый промежуток: — Все это только ошибка, ужасная ошибка.

Я пришпорил мою лошадь, как будто за мной гнались.