Три года назад я имел счастье или величайшее несчастье плыть на пароходе из Гравезенда в Бомбей, возвращаясь из отпуска, с некоей Агнессой Кэт Вессингтон, женой бомбейского офицера. Нечего говорить вам о том, что это была за женщина. Достаточно, если вы узнаете, что к концу путешествия мы были влюблены друг в друга безумно и безнадёжно. Богу известно, что я говорю теперь это без малейшего хвастовства. В делах подобного рода всегда бывает так, что один даёт, другой принимает. С первых же дней нашей роковой любви я увидел, что чувство Агнессы более сильное, более захватывающее и более — если можно так выразиться — чистое, чем моё. Сознавала ли она это, я не знаю. Кончилось это одинаково скверно для нас обоих. Приехав весной в Бомбей, мы расстались, чтобы встретиться месяца через три-четыре в Симле, куда её привела любовь, а меня — отпуск. Здесь мы провели вместе сезон, по истечении которого печально угасло пламя моего соломенного костра. Я не оправдываюсь. М-с Вессингтон дала мне много и была готова отдать все. От меня же она узнала в августе 1882 года, что я устал от её общества, что мне надоело видеть её, надоело слышать её голос. Девяносто девяти женщинам из ста так же надоел бы я, как она мне, семьдесят пять из этого числа с гордостью отвернулись бы от меня и в отместку мне стали бы флиртовать с другими мужчинами. М-с Вессингтон была сотая. На неё нисколько не действовали ни моё явно выраженное пренебрежение к ней, ни мои дерзкие выходки во время наших свиданий.

— Джек, дорогой! — был её вечный, жалобный припев. — Я убеждена, что все это — только ошибка, ужасная ошибка. Придёт время, когда мы будем опять друзьями. Прошу тебя, прости меня, Джек, дорогой!

Я знал, что обижаю её. И это сознание только усиливало слепую, возрастающую ненависть к ней — инстинкт, побуждающий человека с дикой ожесточённостью придавить паука, наполовину уже убитого им. С этой ненавистью в душе я закончил сезон 1882 года.